Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

раскинув руки, словно в радостном приветствии. Но почти тотчас, едва он поднял её, торжествующая улыбка Батиста сменилась озадаченной складкой. Опустив клинок, он недоумённо вгляделся в него, моргая в медленном удивлении.

— Она… говорит со мной.

— Не кричит? — спросил я. — Вот это перемена.

— Тише, мадемуазель. Всё хорошо, я… — Батист взглянул на меня, потом обратно на меч в руке. — Oui, он здесь. Успокойся теперь.

Я взял клинок, что протянул мне Батист, заранее поморщившись в ожидании шквала визгливых оскорблений. Но вместо крика Пьющая Пепел звучала так, будто едва не плакала, и сердце моё сжалось от жалости при печали в её песне.

«О, Г-Г-Г-ГабриэльГабриэль, о, слава Д-Д-Деве-Матери, и Мученикам, и всем ангелам небесного воинства, я испугалась, так и-и-испугалась!»

— Тише, — заворковал я. — Тише, Пью. Я теперь здесь, всё хорошо.

«Я не видела, было так т-темно, я не виделавиделавидела, я думала, ты ушёлушёлушёл от меня!»

— Нет-нет, тише теперь. Я не покину тебя, mon amie10, никогда. Ты же знаешь.

«Боже, я п-помнюпомню, как кричала на тебя, мне так жаль, Габриэль. Я не хотела, не хотеланехотела, не нено хотела… я бы н-никогда, я бы НИКОГДА…»

— Ты была сама не своя. Уже забыто.

«Забыто», — прошептала она. «Что же я забыла, столько столькостолько утрачено, о, о-о-отец небесный, помоги мне. Что со мной не так, я не могу вспомнить, я никогда не могу ВСПОМНИТЬ».

Слёзы обожгли мне глаза при этом — вспышка горя, ярости и бессилия. Но я заставил голос улыбнуться, коснувшись её лица.

— Я просто рад, что ты вернулась, Пью. Я скучал по тебе.

«И я по тебе. Но… ноно… гдегде Диор?»

Я тяжело сглотнул, желая рассказать ей всё. Разделить эту утрату. Но вместо этого подавился собственным сердцем, выдавив ложь из страха перед тем, что правда может сделать с ней в таком состоянии.

— Она цела. Не бойся. Мы как раз едем с ней встретиться.

«О, хорошо», — раздался серебряный вздох. «Хорошохорошохорошо. Эта девочка — сердце всего, Габриэль. Единственное, что он оставил нам, кроме г-г-горя и пепла. Ты должендолжендолжен уберечь её».

— Уберегу. Спи теперь, Пью. Будь покойна. Бог свидетель, ты заслужила.

«И ты. Мой д-д-драгоценнейший друг».

Песня её умолкла, когда я вложил её обратно в сон в ножнах у пояса, и в голове остались лишь её отголоски. Протерев глаза, я поднял взгляд и обнаружил, что Лаклан и Батист смотрят на меня — у первого на лице недоумение, у второго тревога.

— Она… — Большой кузнец нахмурился. — Она всегда такая?

— Нет, — вздохнул я. — С тех пор как я сломал её о кожу Фабьена, она уже не вполне прежняя. Но после Битвы при Мэргенне… боюсь, ей становится хуже.

Батист прикусил губу, глянув на клинок.

— Она слышит нас? В ножнах?

— И видит. Если захочет, во всяком случае. Но часто спит. Видит сны.

— Можно?

Батист протянул здоровую руку, и, отстегнув пояс с мечом, я передал ему Пьющую Пепел. Лаклан вскинул бровь, когда чернопалый принял клинок в руки, и, жестом велев моему старому ученику оставаться на месте, Батист молча поманил меня. С любопытным взглядом на Лаки я последовал за чернопалым, спускаясь по куче обломков, пока мы не отошли изрядно. И, повернувшись ко мне в сумраке, Батист вздохнул.

— Она в беде, Габриэль. Твой клинок.

— Что ж, она и есть мой клинок. Беда — знакомые края.

— Её сердцевина трескается.

Я моргнул, взгляд заострился.

— Что?

— Она надломлена, Габ. От острия, почти на три дюйма вглубь.

— Нет, — рыкнул я. — Нет, я бы заметил.

— Это всего лишь волосяная трещина. Нетренированному глазу трудно разглядеть. Повреждение, верно, дошло до предела при Мэргенне, но всё же… дело плохо.

— Но… она нужна мне, чтобы убить Вечного Короля. Никакой обычный клинок не пробьёт его кожу.

— Габ, если ты продолжишь убивать ею холоднокровок, эта трещина лишь углубится. А на плоти древнего Восса…

Я закусил губу, страх поднимался, мысли неслись.

— Ты можешь её починить?

— Разбитые мечи перековывают только в детских сказках. Стоит клинку сломаться…

— Он сломан, знаю, знаю. Но ты величайший кузнец, какого когда-либо взрастил Серебряный Орден, Батист. Неужели ты ничего не можешь для неё сделать?

Большой мужчина поскрёб щетину.

— Я, пожалуй, мог бы её сварить кузнечной сваркой. Это не исцелит повреждение, но остановит его. Ты не смог бы махать ею, как раньше, но, если повезёт, шов выдержит битву-другую.

— Хорошо, — сказал я, и грудь затопило облегчение. — Звучит хорошо, давай…

— Погоди, Габ. Я сказал, что мог бы попробовать её сварить. Но Пьющая Пепел сделана из зачарованной звёздной стали. Даже горны Сан-Мишона не горели достаточно жарко, чтобы работать с таким клинком. Я знаю всего две литейни во всей империи, которым это под силу.

— Где? — потребовал я. — Где они?

— Что ж, первая — в столице. Цеха Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer11.

— Августин? Это же на другом конце гребаного континента.

— Вторая не так далеко. Но, бьюсь об заклад, её ты ненавидишь сильнее.

— Я не в настроении для угадаек, брат.

— La Forge de San Javon12, Габ. В Леоне.

— …Ебать мой рот.

Батист сложил массивные руки на груди, ухмыляясь.

— Заманчиво. Но увы, я занят.

Леон. Баронство моего деда. Ненавистного ублюдка, что вышвырнул мою маму на холод, когда она забеременела мной. Жизнь, которую ей пришлось влачить в Лорсоне, смерть, что она претерпела в том же проклятом хлеву… всё это так или иначе было его виной.

Я ни слова не сказал старому хрычу. Даже в дни моей славы, когда моё имя — его имя — гремело в домах святош и в самих залах августинских императоров. Я даже не знал, жив ли он ещё. Но выходило, что, коли Батисту суждено починить Пьющую Пепел, коли я ещё питал хоть надежду покончить с Вечным Королём её помазанным остриём…

— …Похоже, мы возвращаемся в Нордлунд.

IV

БЛЕДНЫЕ ТЕНИ

Мы тронулись в путь с удавленной зарёй, на северо-восток вдоль Орда — страннейшая четвёрка, какую эти мёрзлые дебри видали за долгое время, бьюсь об заклад. Несмотря на спутников рядом, день казался ещё темнее обычного,